На земле и в «Поднебесье»

…А жизнь идет. Ей календарь наш тесен.
Вновь передернут белый лист зимы.
Что ей года! Года считаем мы.
Бежим за жизнью -- как стоим на месте
За наши вехи мы летами платим,
Быть может, самой сложной из эпох.
Пусть вся эпоха – это только вздох
Для вечности, текущей меж галактик.
Не жить спешим мы, не нажиться всласть,
Мы рвемся через времена лавины
Достичь своей единственной вершины, —
На полдороге лишь бы не упасть!

С этого стихотворения наугад открытой книги началось для меня знакомство с новым сборником поэта Владимира Овчинцева». А его размышления предстояло вскоре услышать: автор пришел в редакцию газеты «ИНТЕР» по приглашению главного редактора Ефима Шустермана — поговорить, что называется, по поводу…

— Владимир Петрович, готовясь к нашей встрече, я вдруг поймал себя на мысли, что за все годы нашего знакомства, нашего общения никогда не разговаривал с тобой как журналист. То есть, как говорится, для печати.

— Может, поэтому и отношения хорошие сохранились?

— Любопытное замечание. Но разговор наш -- в преддверии новогодних праздников -- начну традиционного вопроса: чем для тебя был отмечен год уходящий?

— Событий много. Одно из хороших — это выход нового сборника моих лирических стихов. Очень рад, что получился он таким, каким я и хотел: о женщине, о любви, о природе, о памяти. Еще одно значимое событие: в уходящем году я вновь был избран депутатом областной думы. Это, конечно же, даст мне возможность реализовать опыт, накопленный, прежде всего, в процессе работы над блоком социальных законов, которым занимался возглавляемый мной в прошлом созыве профильный комитет облдумы.

К тому же, не буду скрывать, мне было страшно остаться без работы. За всю жизнь, с тех пор как 17-летним мальчишкой я пришел работать токарем на завод «Баррикады», у меня никогда не было более длительного перерыва, чем отпуск. Что ты, Ефим, улыбаешься?

— Да просто вспомнилось, что и я начинал с токарей — только на полгода раньше, чем ты. Ну, да, ладно... Итак, избранием в думу ты просто старался обеспечить себе работу? По-человечески я могу это понять — литературным трудом, к сожалению, не прокормишься.

— Ефим Михайлович, ты же знаешь: у меня молодая семья, маленький сын. Я обязан быть им опорой и поддержкой! Да, это было одной из причин. Но есть еще нечто более важное: быть востребованным. Есть мнение, что у политического руля надо ставить молодежь, и я с этим согласен полностью. Но что же получается: нам, имеющим опыт, нам, у кого еще есть порох в пороховницах, взять и втихаря отойти в сторону, заняться домом, садом, огородом, рыбалкой? Нет, это не для меня!

— Покой нам только снится…

— Вот именно. И потому уточняю: не только и даже не столько материальная сторона беспокоила, сколько тоскливая боязнь остаться... «бесхозным», что ли?

— В вакууме? Но ведь ты возглавляешь Волгоградское отделение Союза писателей России и на днях тебя вновь избрали на эту общественную должность. Поздравляю, кстати, тебя с этим событием.

— Спасибо. Да, я действительно уже 17 лет возглавляю нашу областную писательскую организацию. Но ведь для тебя не секрет, что именно моя принадлежность к законодательной власти региона позволяет мне решать многие хозяйственные вопросы Союза. Впрочем, это уже другая «песня»...

— Хорошо, вернемся к нашей. О положительных событиях сказано. А разочарования года?

— Знаешь, прожив немалую жизнь, проработав 26 лет в структурах власти разного уровня, на излете уходящего десятилетия нового века я столкнулся и с новым для себя отношением людей к дружбе, к товариществу, к понятию «коллега». А точнее, с равнодушием, предательством, и, что самое страшное, с той легкостью, с которой все это делается.

— С изнанкой человеческого общения? Только сейчас, так поздно? Тебе повезло...

— Это бывало и раньше, но, как бы это сказать…. это было точечное явление. Каждый раз — отдельный случай. А вот теперь это стало едва ли не массовым, едва ли не нормой. Все, оказывается, можно перечеркнуть, «сдать» человека, «продать», «слить». Да, действительно, у меня и раньше в жизни были разные случаи. Например, когда тот же господин Тюрин, исполняя обязанности мэра Волгограда, уволил меня с работы за то, что я в свое время поддержал Евгения Ищенко. Мне тогда, кстати, было 57 лет — за три года до пенсии.

— И, помнится, был ты в ту пору управляющим делами городской администрации…

— Да. Представь: у меня на руках маленький сын, мой любимый Сережа, а я остался без работы. И даже тогда я расценил это именно как случай: пусть, мол, он останется на его совести. А сегодня столкнулся с этим прямо как со стеной. Она, стена эта, из всего – из лицемерия, личных амбиций, личных выгод. Вот что меня шокировало.

— Одноразово?

— К сожалению, нет. К большому сожалению....

— Помнишь, у Пастернака: «Во всем мне хочется дойти до самой сути....»? Пытался дойти до сути обозначенного зла?

— Думаю, в самой жизни сместились понятия духовности и нравственности: балом правит корысть! Личное вышло на передний план, а дружба, понятия взаимопомощи, товарищества остались за чертой. И это не перестает меня расстраивать. Даже в той же облдуме. Нынешний созыв очень непростой: пришли люди с новым сознанием, с иным восприятием мира, с другим представлением о своем месте в нем, и я не могу сказать, что мне полностью уютно в этом окружении. У них другие воззрения, другие ценности. Я не говорю о конкретных людях. Но в целом круг людей такого рода, включая и политиков, и чиновников, и даже людей творчества приобретает, к сожалению, новые, довольно грустные и печальные черты. По крайней мере, для меня.

— А возможно, просто мы уже за этим кругом? В том смысле, что наш опыт, разум, духовный мир сегодня никому не нужен? Не интересен?

— Кто знает? Может, мы стали даже смешны для этого, нацеленного исключительно на коммерческую прибыль, круга людей. В той степени, в какой, например, для некоторых смешон Дон Кихот. А для других многих он — образец той доброты, той жертвенности, об исчезновении которой все так порой грустят. У меня в новой книге, кстати, нашлось место для таких размышлений:

Со старым багажом,
в чужом тысячелетье,
Мы станем не у дел,
смешные до морщин.

— Ты, кстати, ведешь счет твоим стихам? Первый сборник, если не ошибаюсь, вышел у тебя около 35 лет назад.

— Ты знаешь, я в этом отношении довольно безалаберен. У меня даже архива не было никогда. А почему ты спрашиваешь?

— Анну Ахматову вспомнил: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Вот твои — проводя параллель — в этом отношении откуда?

— Судьба моя сложилась так, что все время приходилось «вылезать из своей шкуры». Ни для кого не секрет, что я — чиновник с огромным стажем. Когда пришел во власть, мне было 24 года — я возглавил тогда комсомольскую — на правах райкома — организацию. И с тех пор должен был всем своим видом демонстрировать некоего «представителя власти». А нутром оставался тем же Вовкой с Вишневой балки, что в Краснооктябрьском районе Волгограда, где рядом со мной жила шпана. Я вспоминал это потом в своих стихах:

Ах, эти самые дворы,
Они — приют для детворы,
Они – притоны для шпаны,
Здесь все равны.

Кто-то вчера вышел из тюрьмы, а кто-то завтра сядет. Рядом — загубленные войной судьбы. И наша бедная семья -- у матери нас семеро было, трое умерли. Не зря, когда известный художник Владислав Коваль писал мой портрет – ты его, конечно, видел – он создал мой образ как бы «рамка в рамке». Я долго, очень долго так и жил – в рамках чего-то, опасаясь, особенно в известные времена, даже слов. Это сегодня я говорю более свободно. В том числе и благодаря тебе, Ефим. Ты всегда был борцом, одним из тех, кто еще в самом начале 90-х годов возглавил борьбу за демократические преобразования в нашей области, одним из первых, кто за свою позицию рисковал угодить за «решетку», но не побоялся последствий. И сегодня я, возможно, один из твоих последователей.

— Перестань, Владимир, тебя ведь не поймут. Да и меня, как редактора газеты, тоже — самопиар, мол, чистой воды.

— Но это правда — и я хочу, чтобы ее знали. И настаиваю на том, чтобы это мое мнение было озвучено. Также как и другое: очень не хватает тебя в сегодняшней думе и это поняли даже те, кто активно противостоял твоему избранию. Недавно, кстати, когда в определенном кругу людей в очередной раз зашел разговор о Шустермане, я сказал: а ведь это после того, как я окунулся в его мир, у меня и появилась созданная с композитором Владимиром Мигулей песня «Россия-Родина». Она, кстати, заняла призовое место на конкурсе в Италии. Помню, спрашивал тогда у Мигули: а нас не посадят? А он: ну, если посадят, вместе будем сидеть. Ты, Ефим, своим примером объяснил и доказал мне, что страх — самое большое зло в человеке, и надо его переступить. У меня семья, дети, внуки, но я этот шаг делаю, потому что по-другому уже не могу.

— А ведь с личной свободой непосредственно связана еще и свобода общественная. У меня есть несколько дисков с песнями на стихи Владимира Овчинцева. Одну из них я слушаю чаще всего. Она начинается с шума, с криков толпы…

— «Черная площадь»!

— Да. И там, в конце, звучат слова: «в конце тоннеля — черный свет». Обычно принято говорить: увидеть свет в конце тоннеля, и понятно, что стоит за этим. А у тебя свет — черный. Образ, конечно, метафора. Но с чем это связано?

— Я думаю, с процессами, которые происходят на протяжении последних лет в России, болезненными процессами. Мы явно не готовы к приходу европейской демократии, и это делает ее проявления на нашей почве уродливыми. Нам далеко до полного раскрепощения. Опять мы верим не в себя, а в идола какого-то, в мессию, который должен перестроить то ли нас самих, то ли страну. А я вот так думаю: никакого мессии быть не может — им может стать только народ. То, что нас «трамбовали» не одно десятилетие, еще отзовется на будущих поколениях.

— И все-таки, Владимир, почему «время черных площадей»?

— Происходит что-то: не переориентация, не переосмысление, а, скорее, подстройка.

— Приспособление?

— Да, приспособление. Почему так трудно верить публичным деятелям? Потому что внутренне они и сами знают, что не созрели для свободы. А уж если созрели, то уберите из души и с глаз всех идолов.

— Не сотвори себе кумира? Как здесь:

О, время черных площадей,
Где тени пристальных вождей,
Где тени призрачных вождей,
Где нет креста.

— Удивительно, Ефим, как ты все помнишь….

— Ничего удивительного, я часто слушаю песни на твои стихи. А не боишься ты, Володя, что вдруг случится так: пока одно поколение будет по капельке раба из себя выдавливать, в Сережу, в сына твоего самого младшего, он будет по капле вселяться? Как раз из-за того, что происходит та самая переоценка, о которой ты только что говорил.

— Ты знаешь, мое спасение в том, что я по натуре — оптимист. Понимаю, что, образно говоря, в России джинн из бутылки выпущен, и сегодня вернуть все один к одному не удастся. Та же молодежь не позволит. Вкусили мы разной жизни — и телевидение помогло, и Интернет. Теперь подходит время для того, чтобы очиститься от лишнего, от мусора. Мы все хотели какой-то западной вседозволенности, не зная ее истоков и природы. А сейчас, когда все на виду, надо суметь правильно отделить наш путь от общего. Не зря Иван Бунин еще в 1921 году сказал, что уйти от этого переворота мы сможем только спустя три столетия. Слишком был большой урон для внутреннего стержня. Но я верю, что сможем принять и то новое, мировое, и, в тоже время, не потерять свои истоки. Что не получится, как в моем стихотворении: « В конце тоннеля — черный свет».

— А почему, кстати, в последнее время под истоками — и в твоих стихах это заметно — чаще всего нам предлагают понимать исключительно церковь? Нет ли здесь тенденции к тому, чтобы постепенно «огосударствить» церковь или «оцерковить » государство?

— Я не зацикливаюсь на восприятии церкви как структуры. Я дорожу ее духовной частью. Когда мы, еще маленькие дети, спрашивали: «мам, ведь Бога нет, зачем ты молишься?», она отвечала: «Бог не Бог, а кто-то должен быть». Должен быть тот, кому мы верим -- не может человек без веры. Самым же ценным в любой религии я вижу возможность придти к ней осознанно, через прожитую жизнь. Возвращаюсь к сказанному: не бояться надо, а умом придти к вере. В новой книге, почитаешь, у меня есть стих «Наказ», посвященный матери, где я говорю об этом:

Бойся Бога!
Боюсь.
Я боюсь за Кижи
и за Болдино.
Бойся Бога!
Боюсь.
Просмотреть
материнскую грусть
И остаться без той,
Без которой тускнеет
и родина,
И за друга боюсь,
И за недруга
скорбно молюсь.

— Ты в начале разговора сказал, что последний сборник является средоточением самого важного для тебя. Это — узкая задумка или же попытка расширить грани творчества?

— Со временем начинаешь осознавать: из всего написанного шанс сохраниться есть только у того, что сказано о любви и о душе. Это те ценности, которые никакой строй, никакое время не изменит. Я к этому пришел с годами. Вообще, честно говоря, книга получилась немного грустная. Там есть и шутливые стихотворения, но в целом это попытка осмыслить широту любви. Даже любовь без взаимности, это, может быть, еще более великая любовь.

— Более жертвенная?

— Да, когда любовь просто исходит от тебя, потому что это твоя потребность.

— Об этом сложнее писать?

— И горше. У меня здесь есть стихотворение, посвященный моей жене Марине, но в нем все равно есть грустинка. Я понимаю, что в наши отношения заложено то, что рано или поздно должно закончиться.

— Горчинка уходящего?

— Да, и она меня не столько тревожит, сколько дает понятие реальности. Но когда я в последнее время бываю на публике с супругой, мне это приносит огромное удовольствие. Это же не означает: «позавидуйте мне»! Это говорит: «смотрите, да я же ничего теперь не боюсь»! Еще одно стихотворение, кстати, отчасти посвященное ей, и дало, по сути, заглавие этому сборнику:

Потухнет там,
за плесом песня
И клев увянет в смутный час
Давно прикормленное место
Займут другие вместо нас
А мы, душе даруя волю,
Не претендуя на залог,
Отмерим в приютившем поле
Свой поднебесный уголок.

Вот и ответ на все, о чем я сказал в «Поднебесье». Прими этот сборник в подарок.

— Спасибо. И вот последний вопрос. Что, по традиции, ты пожелаешь всем в Новом году?

— Знаешь, я, наверное, мог бы сказать просто: счастья. Но считаю, что отдельно взятый человек не может быть счастлив, тем более в эпоху нестабильности. Благополучие должно быть всеобщим. Оно дает возможность думать о продолжении жизни. Тем кто, как мы с тобой, «прирос» к этой стране, я желаю увидеть просветление, стабильность и уверенность в будущем наших детей, наших внуков. Здесь, на земле. Ну, а если уж так сложится, то и поднебесье.

— Спасибо за открытый разговор, Владимир Петрович.

— Спасибо за интересную беседу, Ефим Михайлович.

* * *

… Вновь перелистываю страницы книги. Одна, другая. И вот:

Перешагнул невидимый рубеж
Беспечности и молодости ранней.
Уже обида не кольнет, а ранит.
Вчерашний крен — означил нынче брешь.
Ушла необозначенная грань.
Другой порог.
Уже не настежь двери...
Стал сомневаться,
в чем был так уверен.
Стал безупречным,
как аптечный грамм.
Прошла неумолимая прямая,
И оттого больнее мне вдвойне,
Что все, как прежде, сердцем принимаю,
А делаю, как разум шепчет мне.

… Ловлю себя на мысли: удивительно, насколько созвучны оказались эти строки настроению сегодняшней беседы. И название — такое простое и понятное: это ведь желание обрести покой и радость.

Здесь, на земле. И там, в поднебесье…

Беседу к публикации
подготовила
Юлия НИКОЛАИ,
«ИНТЕР»-пресс